Советская инквизиция - Главлит СССР

 

Из личного архива. Глава испанской инквизиции XV века, названный первым Великим инквизитором, Томас де Торквемада, часто повторял: «Дайте мне одну строчку любого писания - и я докажу, что автора необходимо сжечь!» Эту роль в Советской стране исправно исполняло Главное управление по делам литературы (офиц. аббр. Главлит). А как там они изгалялись над советскими писателями, я попробую показать на конкретном примере.

 

Речь идет о стихотворении поэта, члена Союза писателей СССР Владимира Карпеко…

1972 год, месяц май.

 

После лекции ко мне подошла однокурсница:

- Сегодня у Эдика Иодковского будут антисоветские стихи. Пойдем?

- А кого он пригласил?

- Владимира Карпеко.

Я знал стихи Карпеко. Это известный, обласканный властью писатель-фронтовик.

- Пойдем, конечно, - уже настраиваясь на приятную волну, ответил я.

Гость появился с небольшим опозданием и, не обращая внимания на аплодисменты, достал блокнот. Прочистил горло - и пошли стихи: о любви, о родине, о советском характере и прочее.

- А теперь «Такая моя планида», - подал голос Иодковский.

- А я как раз и собирался, - словно бы оправдываясь, ответил тот.

Стихотворение поразило своей откровенностью. В какой-то момент по телу мурашки побежали, стало неуютно, боязно.

«Это ведь откровенная антисоветчина, как он решился такое написать? - подумал я. - За это и посадить могут».

- Этот стих опубликовали! - воскликнул Иодковский и, сокрушаясь, добавил: - но зарезали основательно.

На следующий день я отправился в библиотеку искать книгу вечернего гостя. Нашёл. Помню, с каким любопытством я вчитывался в строки, которые слышал несколько часов тому назад. Но стихотворение показалось мне каким-то блеклым и невыразительным, чего-то не хватало.

Прошли годы, но это стихотворение не давало мне покоя. Я мысленно возвращался к нему, пытался разобраться, что поразило меня в тот вечер, но не находил ответа. Снова отправился в библиотеку, отыскал все книги Карпеко.

Наконец нашел это стихотворение в сборнике 1963 года «Такая моя планета». Цитирую с сокращениями:

«Уже грохотала эпоха, эпоха кренилась круто…

Он в классе под общий хохот “Планету” с “планидой” спутал…

 

…Пылали дальние страны рубинами перстней на Круппе…

И парень вставлял в свои планы учёбу в аэроклубе.

Всё чаще и чаще в небе, встречи реже и реже…

 

И вот - исчез, словно не был. Где же он, друг наш? Где же?

А он раскалённым летом писал из-под стен Мадрида:

“Такая моя планета, такая моя планида!”

 

О, как их встречала Родина! Но, лишь отгремели овации,

В кителе с дыркой от ордена, выгнанный из авиации,

Жгла, конечно, обида, но главным было не это:

Ладно - моя планида, а как там моя планета?

 

Он чуял в газетном шорохе, воздух времени нюхая,

Как злобно пахнет порохом пена в пивных Мюнхена.

Но, не привыкший нюнить, твердил он одно: - Строй!

 

…В шарахнувшемся июне из лагеря - прямо в строй.

В каких переплётах не был, с неба почти не слезая!..

И в этом рычащем небе подстерегла косая…

 

У волжской твердыни рухнул Ил его краснозвёздный…

…Я воинский долг исполнил, но крепче, чем милой имя,

Слова я его запомнил - и стали они моими!

 

Земля рождена для света. Её я не дам в обиду -

Такая моя планета, такая моя планида!»

 

Вроде бы всё нормально, но между строчками отсутствует логическая связь:

«В кителе с дыркой от ордена, выгнанный из авиации», и

«Жгла, конечно, обида, но главным было не это».

 

После слов «выгнанный из авиации» стоит запятая, но далее следует самостоятельное предложение. Следующая строка ещё больше запутывает нас. Получается: выгнали из авиации, отобрали орден, естественно - обидно. И даже намёк в следующих строках ни о чём не говорит.

О каком лагере там идёт речь: спортивном, пионерском? И какое отношение имеет к этим лагерям сам герой?

Через семнадцать лет Карпеко вновь возвращается к этому стихотворению в книге «Страницы моей памяти». Здесь Главлит, скрепя сердце, добавляет две строчки, без сомнения вырезанные из первой редакции, но… опять не те:

«В кителе с дыркой от ордена, выгнанный из авиации,

В смятении и в печали, сжимая сухие губы,

Он ехал в дальние дали из лётчиков - в лесорубы.

Жгла, конечно, обида, но главным было не это…»

Какой вывод можно сделать: выгнали из авиации, отобрали орден, но жить-то надо - вот и подался в лесорубы.

Книги Карпеко не приблизили меня к разгадке, ведь, когда я слушал поэта в тот вечер, я не заметил недосказанности. Вспомнились слова Иодковского: «зарезали основательно». Что там убрали, где сократили?

Я терзался в догадках. Это мучило меня. Все последующие дни я по нескольку раз читал и перечитывал, вслух и про себя оба варианта. Пытался «добраться» до строчек, оставленных за бортом Главлитом СССР.

Через неделю, когда я, лёжа в постели, стал декламировать вслух это стихотворение, вдруг в памяти, непонятно каким образом, вспыхнули строки, которые я так безуспешно искал. Я вскочил с постели, схватил карандаш и записал их. А когда я, не веря своим глазам, стал перечитывать, мне послышался голос Владимира Карпеко…

Он так же, как и в тот вечер, взволнованно декламировал, и я вслед за ним торопливо повторял:

«…он ехал в дальние дали,

конвойные ржали грубо:

- Ужо вам будут медали,

лётчики - лесорубы».

Вот она разгадка, вот та строка, которую я безуспешно искал в своей памяти столько лет. Вот эти слова, которые так и не решилась опубликовать Советская власть: «конвойные ржали грубо». Эта строка не опубликована до сих пор!

Чиновники из Главлита, согласно спущенной сверху директиве, вырывали с корнем любые намёки о творимом насилии в отношении своих граждан, не желали признаться, что даже лётчик-герой не мог избежать репрессивной машины НКВД, безжалостно кромсавшей человеческие судьбы…

Я дико завизжал от распирающей радости. Да настолько громко, что домочадцы переполошились. Вбежала в комнату моя дочь и с удивлением спросила:

- Пап, с тобой всё в порядке?

- Со мной всё в порядке, со страной не всё ладно, - ответил я, качая головой, но дочка уже успела захлопнуть за собой дверь.

Ваагн Карапетян, Торонто